Что происходит с миром? - Артём Плетенчук

в долг знакомой старушке, потому что видел её каждый день и понимал, что она принесёт деньги после пенсии. Врач мог задержать выписку на сутки, чтобы наутро сделать ещё один обход и лично убедиться, что пациент действительно стабилен. Диспетчер мог «втиснуть» машину на рейс, чтобы довезти ребёнка до школы, даже если по ведомости смена уже закрыта. Это были маленькие, часто неформальные, иногда даже «неправильные» с точки зрения инструкции поступки. Из них складывалось то, что люди называют человеческим теплом среды. Ты мог быть не прав в контексте правил, но при этом прав по-человечески.

В новой конфигурации те же роли встроены в конвейер допусков. У кассира — экран, который показывает только допустимые варианты оплаты. Врач видит перед собой протоколы и нормативы, за выход за которые его накажут быстрее, чем за ошибку «по правилам». Диспетчер нажимает кнопку в интерфейсе, и система сама решает, есть ли свободный слот. Всё, что не предусмотрено заранее, регистрируется как ошибка, а не как пространство для ответственности. Порядок сохраняется. Но вместе с ним уходит право человека смотреть на контекст и принимать решения, опираясь не только на чек-лист.

По ходу такой жизни размывается и личная ответственность. Когда решение автоматизировано, виноватым становится «так настроено». Банковский скоринг дал отказ — сотрудник лишь пересказывает формулировку на экране. Алгоритм модерации заблокировал контент — поддержка пишет шаблонный ответ. Платформа «временно приостановила» услугу — и никто персонально не чувствует себя причастным к тому, что кому-то сорвали сделку, а кому-то — лечение. В такой среде формируется выученная беспомощность57. Люди привыкают, что исход события слабо зависит от их усилий, а значит, пробовать смысла всё меньше.

Стоит признать, у этой холодности есть и светлая сторона. Жёсткий регламент и алгоритмы снимают часть боли с тех, кто раньше расплачивался за «человеческое решение» из собственного кармана и нервной системы. Продавец больше не получает выговор и минус к премии за то, что отпустил товар в долг, поверив человеку, который потом пропал. Менеджер не тянет на себе личный риск, пытаясь выкрутить ситуацию «по-человечески» между правилами и совестью. Добро становится труднее использовать как рычаг: меньше шантажа в духе «ну вы же нормальный человек, помогите», меньше манипуляций через жалость и давление. Но вместе с этим исчезает и сама возможность выйти за рамки, когда по-человечески действительно нужно. Система больше не даёт права на исключение — ни во зло, ни во благо.

Когда хочешь поступать по совести, но периодически не можешь, происходит атрофия моральной мышцы. Если десятки раз подряд инициатива «помочь по-человечески» сталкивается с жёстким «так нельзя, система не пропускает», то однажды человек перестаёт даже думать в эту сторону. Возникает новая внутренняя установка: «моя задача — не разбираться, моя задача — не нарушать». Это удобно для отчётности и безопасно для карьеры, но каждое такое «я ничего не решаю» крошечным кусочком убирает из мира тот самый человеческий буфер, о котором все ностальгируют уже постфактум.

Адаптация психики

Говорят, что одна из задач сознания — это отражение реальности. Структура мира не могла десятилетиями усложняться без ответа со стороны психики. Менялись не только правила игры для тех, кто уже жил, — менялась среда, в которую рождались новые дети. Их нервная система с нуля подстраивалась под другие ритмы, другие уровни шума и контроля. Так по слоям «новый раздражитель — адаптация психики» собиралась сегодняшняя картина: мир стал более хаотичным и технически управляемым, а люди — более приспособленными к этому хаосу, хотя при этом и получили некоторые уязвимости.

Те, кому сегодня сорок пять плюс, росли в мире длинных процессов. Учебный год, завод или учреждение «на всю жизнь», отпуск каждое лето, телевизор по вечерам. Их психика формировалась в среде медленных перемен и зачастую тяжёлых, но понятных правил. Потом всё резко сломалось — перестройка, девяностые, приватизация, обесцененные вклады. Они первыми проходили через тотальный хаос: пустые полки, бандитские «отжимы», дикие рынки. Их нервная система научилась переносить долгую боль, тянуть лямку, выживать в условиях нехватки и несправедливости. Но цена за эту закалку — жёсткая привязка к старой картине нормальности. Когда мир начинает переписывать правила каждые несколько лет, эта опора превращается в бетонный блок на ногах который мешает ходить. Люди, которых учили: «терпи, и будет лучше», вдруг видят, что «лучше» никогда не наступает, а правила меняются без их участия. В каждой стране история отличалась, но оставалась схожей по вектору.

Миллениалы — те, кто родился примерно в 80—90-е, — родились в старом, но вышли в жизнь в новом мире. Их детство ещё аналоговое: двор, книжки, кассеты, телевизор. Взросление — уже цифровое: интернет, глобальные бренды, первые кредитки, «карьера в корпорации». Хаос девяностых и ранних двухтысячных они застали краем — через родителей, семейные кризисы, нестабильность доходов. Зато на них обкатали новую версию старого договора: «получи высшее, учи китайский, поработай в нормальной компании — и ты в системе, у тебя всё будет». Их психика адаптировалась к миру, где ещё есть длинные планы, но уже постоянно меняются технологии и форматы. Они одновременно держат в голове старую логику («надо вырасти, укрепиться, купить своё») и новую («надо уметь переучиваться, менять траекторию»). Это делает их переходным звеном между эпохами — и одновременно поколением, которому сильнее всего достаётся в фазовом переходе. Потому что именно под них писали правила, которые сейчас незаметно отменяют. Сейчас им примерно от 30 до 45 лет.

Поколение Z — родившиеся примерно с конца девяностых по начало десятых — уже не застали мира без сети. Интернет для них не «технология», а воздух. Смартфон, мессенджеры, соцсети, короткие видео, игры как способ общения — это базовая среда. Их психика с детства живёт в ритме «стимул — реакция»: уведомление, лайк, новый ролик, новый чат. Они отлично чувствуют цифровые интерфейсы, быстро осваивают ИИ-инструменты, легко переключаются между задачами и идентичностями: здесь студент, тут фрилансер, там автор канала. Это адаптация к среде, где всё вокруг дрожит и менять траекторию — норма, а не ЧП. Но на пути этой адаптации теряется важная часть психических навыков. Длинная воля, умение держать проект месяцами, способность выдерживать скуку и боль без мгновенных облегчений — всё это становится редкостью. Там, где старшие ещё могут «тянуть», Z чаще срывается в тревогу, выгорание, бегство из ситуации. На данный момент им примерно от 13 до 28 лет.

Дети поколения альфа — те, кто родился после примерно 2013 года, — адаптированы еще лучше. Они растут в мире, где алгоритмы и ИИ присутствуют с первых лет: детские видео по рекомендации, игрушки с голосовыми помощниками, умные дома, системы «родительского контроля». У них смартфон в руках появляется раньше, чем они встречают первого учителя. Среда буквально разговаривает с ребёнком, подстраиваясь под его реакции. Если для ребёнка двухтысячных «нормой» было спокойно смотреть одну передачу или играть в одну игру 10—15 минут подряд, то для альф естественный кусок внимания в свободном режиме часто сжимается до нескольких десятков секунд — за это время на экране уже должен смениться ролик, уровень, персонаж.

Их психика с нуля учится жить в пространстве, где мир всё время откликается и обслуживает: подкидывает следующий ролик, подсказывает следующий шаг, мягко подталкивает в нужную сторону. Эта адаптация делает их максимально «совместимыми» с новой архитектурой контроля: для них коридоры, метки, рейтинги и биометрия — не вторжение, а просто часть привычного ландшафта. Но вместе с этим ещё сильнее сжимается зона автономной внутренней опоры. Там, где раньше её выращивали долгой игрой, ожиданием, терпением, теперь всё чаще покупают удобством и скоростью реакции. Терпение — короткое, внимание — меньше минуты, скорость адаптации — максимальная.

Если положить это на одну линию, вырисовывается логичная траектория. С каждым витком хаоса — экономического, технологического, информационного — рождались поколения, чья психика лучше приспособлена к новой нагрузке. Старшие — к длительному дефициту и тяжёлым, но фиксированным правилам. Миллениалы — к совмещению старой дисциплины с быстрыми цифровыми изменениями. Z — к жизни внутри постоянного потока сигналов